Ренат Акчурин — о том, как нужно подстричься перед самой важной операцией в жизни, о посиделках с Майклом Дебейки и караоке с Виктором Черномырдиным, о том, как был задержан в аэропорту вскоре после операции на ельцинском сердце, а также о гениях отечественной хирургии, которых теперь «уже не делают»

На дворе 1996 год. Ельцин переизбран на второй срок. Однако здоровье президента критическое. Медицинские светила Европы и Америки предлагают срочную операцию по пересадке сердца в своих клиниках. Решение Бориса Николаевича было неожиданным, но непоколебимым: «Оперироваться буду у Акчурина, здесь…»

— Ренат Сулейманович, это Черномырдин уговорил Ельцина на операцию?

— Очень может быть. Хотя «уговаривать» — это не про Ельцина. Это вот так было: сидит напротив, два кулака выставлены тебе навстречу и долгий внимательный взгляд. Не знаешь, чего от него ждать! И вдруг через полтора месяца после того, как он на меня так посмотрел, объявляет, что решил оперироваться. Я тогда чуть со стула не упал… У Бориса Николаевича все варианты были — все клиники мира. Но он принял решение: у Акчурина.

— Предоперационные дни Ельцин провел здесь, в кардиоцентре?

— Президент был всегда занят. Мы поправляли некоторые показатели его красной крови, белой крови, сажали на специальную диету. В течение полутора месяцев готовили его к операции. У него тяжелая сердечная недостаточность была, такая, что впору сердце пересаживать. Потом попросили, чтобы он сам назначил время — с 20 октября по 10 ноября. Борис Николаевич выбрал начало ноября.

В 7.30 мы взяли больного в операционную, в 8.00 начали операцию, и в 10.30 уже завели сердце. В это же время приехали иностранные гости и посмотрели из аудитории на результаты операции. В самой операционной никого из иностранцев не было.

— А вы как себя чувствовали в эти дни, доктор?

— Накануне случилась история, заставившая посмеяться всех членов медицинского консилиума. Я вообще ношу короткую прическу. А тут подстригся очень основательно. Ельцин на меня смотрит и спрашивает: «Что это у вас с головой?» Я говорю: «Готовлюсь, Борис Николаевич». Весь консилиум хохочет. Готовлюсь — в смысле на зону, завтра ведь оперировать. Он похохотал и сам приободрил меня, что все будет нормально.

— Медицина — это у вас наследственное?

— Нет. Родители учителями были. Отец преподавал географию и историю, мама — в начальной школе. Мама была старшей дочерью муллы в селе Бекмасеевка Симбирской губернии. Году в 1928—1929-м отец получил направление в Среднюю Азию. Следом и мамины родители туда перебрались. Там родители и поженились. В Ташкенте, а потом в Андижане прожили всю жизнь. В 1991-м, в один год, их не стало…

I-37-STORY-doctor-f64_640

Сестра пошла по их стопам, она педагог, а старший брат военный. Был замглавкома СССР по зенитно-ракетным войскам. Сейчас — директор Центра военно-патриотического и гражданского воспитания департамента образования Москвы, председатель татарской диаспоры Москвы. А я вот выбрал медицину. В журнале «Юность» взахлеб читал записки хирурга Амосова… Начинал учиться в андижанском мединституте, потом понял, что клинические дисциплины надо проходить в Москве.

— Тогда легко было перевестись?

— Да нет. Но я занимался спортом, выступал за институт, за область, на фоно играл в джаз-банде. Брат, подполковник, пошел просить за меня к ректору первого меда Михаилу Ильичу Кузину. Кузин сказал: «Ладно. Только без жилья». Жил у родственников, потом на частной квартире, потом мне общагу все-таки дали. Подрабатывал в «Скорой помощи». После института хотели направить в Калужскую облбольницу, но у меня к тому времени уже была жена Наташа, так что дали свободное распределение. Устроился в больницу в Реутове.

— К хирургии подступали издалека…

— Про хирургию я думал все время, и с четвертого курса ходил на разные кружки. Я даже был у основоположника мировой трансплантологии Владимира Петровича Демихова! Раз двадцать ходил к нему в Институт Склифосовского. Там он был загнан в самый что ни на есть подвал за свою непокладистость и упорство. А говорил так: «Не бывает реакции отторжения, а бывают плохие руки у хирурга. Надо быстро и красиво шить, и все будет хорошо». Как он пересаживал органы — никто не умел этого делать, даже близко, на всем свете! Он единственный, у кого побывали лидеры крупнейших государств. Приезжали в Москву и спрашивали: «Где у вас Демихов, покажите нам его». И приходили в эту трущобу, где он творил чудеса. На рубеже 50—60-х годов он пересадил голову щенка собаке, на шею матери. И эта картинка облетела весь мир. Эта собака прожила не один месяц. Отторжения не было! И Демихов, несмотря на отрицательные характеристики, которые ему дали ведущие хирурги, именами которых сегодня даже институты названы, все-таки выехал за рубеж. Читал лекции, показывал опыты. И его признали основоположником мировой трансплантологии! Наш медицинский истеблишмент вынужден был дать ему степень доктора биологических наук без защиты — по совокупности опубликованных работ. А он так всю жизнь этим и занимался. Сначала пересадил голову, потом сердце, потом комплекс сердце — легкие, потом печень…

I-37-STORY-doctor-f34_640
Ренат Акчурин учился у самых что ни на есть светил: основоположника трансплантологии Владимира Демихова (на фото)… Фото: ИТАР-ТАСС

Потом я стал ходить к Анатолию Михайловичу Хилькину, который заведовал экспериментальной группой на кафедре анатомии и одновременно работал кардиохирургом в Институте им. Мясникова. Хилькин командовал группой молодых людей, которые помогали ему экспериментировать на коронарных артериях, коронарные байпасы делать. Так что к шестому курсу я уже созрел: буду хирургом.

Потом поступил в ординатуру к академику РАН Борису Васильевичу Петровскому, где моим учителем стал профессор Виктор Соломонович Крылов. Он натаскивал меня в только что созданном отделении микрохирургии. Цель была такая: разработать технологическую цепочку прохождения больного с потерей конечности, кисти рук или стопы через восстановительную операцию. Оторванная часть тела вновь становилась живой. Мы оказались в первой пятерке стран, которые серьезно занимались микрохирургией. И мне смешно, когда сейчас говорят, что впервые в России выполнена такая-то операция. Да все это трижды делалось в Союзе!

9840872_3889979

Я стал лауреатом Государственной премии СССР — наша группа получила ее в 1982 году. За применение микрохирургии при реплантации пальцев и кистей. У меня были больные, которых я оперировал по 24 часа. Попадают двумя руками под поезд. Строитель случайно поскользнулся, упал под вагон. Нужно восстановить практически все связи этой руки, не считая костных, суставных и сухожильных, все нервы, все сосуды, все вены. И вы знаете, какое удовольствие испытываешь, когда этот больной приходит и подписывает тебе какую-нибудь бумагу, держа в руке блокнот и тоненькую авторучку!

— И вдруг резкий уход в кардиохирургию…

— Стронул меня Евгений Иванович Чазов. 1983 год. Он в то время командовал Четвертым управлением, кремлевским. У нас, у молодежи, которая относилась к разряду новаторской, Четвертое управление не очень ценилось. А тут Евгений Иванович вдруг меня вызывает на собеседование вот сюда, в кардиоцентр, и предлагает должность заведующего сердечным отделением. Я микрохирург! Шью аорту, подвздошные артерии, ноги, вены, руки, плечи, шею, но никак не сердце! Я занимаюсь быстрой травматической хирургией: вот привезли девочку, откусил медведь руку — мы быстро начинаем противошоковые мероприятия, шьем, восстанавливаем, и девочка через 4—5 лет начинает двигать ручкой…

Дважды Чазов уговаривал. Я дважды отказывался. А потом об этом узнал Борис Васильевич Петровский. Вызвал и сказал: «Вы должны идти. Вы мой ученик. Вы там наше дело продвинете». Я с тяжелой душой шел в третий раз к Евгению Ивановичу, но он мне сказал, что все будет нормально: «Вы поедете учиться в США. Майкл Дебейки — это мой товарищ».

Майкл до этого был в Союзе уже раза три-четыре. Любил вспоминать, как в Москве оперировал академика Келдыша. А первый раз приехал в Союз на съезд хирургов, в Ленинград. Вышел из самолета в костюмчике (терминалов-то нет никаких), а за бортом минус 25 градусов. У него сразу уши слиплись. Русские коллеги потом приодели. Он очень оценил это гостеприимство.

Я много раз бывал у него дома, хорошо знаю его семью. Моя жена Наташа была там несколько раз. Назвать его просто учителем невозможно. Это сухо слишком. Он родной человек! Поначалу Дебейки беспокоился, что приедет от Чазова человек, который не сможет говорить по-английски. И был очень приятно удивлен, что мы с ним как-то сразу начали объясняться. И с тех пор постоянно дружили. Месяца через три он предложил мне остаться работать в Америке. «Нет, — говорю. — Я должен уехать. Там люди, там команда, и это будет ваш филиал». Он посмеялся. В общем, он меня понял.

— Что в профессиональном плане от него взяли?

— Я перестал бояться сердца. Это очень важно для хирурга. Почему-то некоторых кардиохирургов парализует вид кровотечения. У меня это исчезло сразу после того, как я с Майклом поработал первые две-три недели.

Меня послали учиться, чтобы наладить в нашем кардиоцентре коронарное шунтирование. А что такое наладить коронарное шунтирование? Это не значит, что я в семи или в восьми операционных у Майкла Дебейки буду смотреть только это. Я смотрел весь список операций и просился туда, где происходило что-то интересное. Ходил из одной операционной в другую с утра до вечера. Ночью приезжал на пересадки сердца и наблюдал, как он это делал.

I-37-STORY-doctor-f26_640
С американским кардиохирургом Майклом Дебейки Фото: Ираклий Чохонелидзе (Фото ИТАР-ТАСС)

Майкл как хирург всегда был холодный, спокойный. Он мог поговорить о чем-то, что-то кому-то буркнуть. Однажды идет операция, а он мне: «Что ты тут толчешься! Там русские приехали. Иди пообщайся». А я уже два месяца не видел никого! Пошел, а сам думаю: кто же эти русские, интересно. Захожу и спрашиваю: «Кто тут из России?» Ко мне поворачивается человек и говорит: «Я, Максим Шостакович». Он тогда изгоем был, помните? Уехал из СССР. И вслед ему, как обычно, организовали многие проклятия. А он просто ездил с гастролями, а Майкл Дебейки покровительствовал музам. Дебейки вообще очень хорошо относился к русским, к России.

— А в чем, вы думаете, секрет его долголетия?

— Гены, наверняка гены. И постоянно, всю жизнь, рабочий режим. Его спрашивали: «Майкл, ваше любимое дело?» «Вы что, не знаете, это хирургия», — отвечал он. «А какое у вас хобби?» — «Как какое? Хирургия!» Правда, когда ему было 72 года, он сказал, что любит еще заниматься сексом. В то время все посмеивались, что у него дочка родилась, и говорили, что он ее в пробирке сделал. Дочка выросла, стала похожа на Майкла. Очаровательная семья, очень хорошие люди. Я по ним скучаю все время.

— Вернувшись в Москву, кому вы сделали первое шунтирование?

— Больной Щелочков, столичный таксист с тяжелой ишемической болезнью, с очень трудным долгим анамнезом. Он не мог ни ходить, ни тем более управлять машиной. В 1985 году мы ему сделали коронарное шунтирование, которое он успешно перенес и долго жил. Вообще первые 50 операций прошли без единого осложнения.

— Кто-то еще в Москве тогда это делал?

— Мы не были первыми. В Москве делались операции в 10—12 клиниках, но объемы были мизерными. Скажем, головной Институт сердечно-сосудистой хирургии делал 300 операций в год. В американских клиниках две операции в день, в российских две операции в неделю. Чазов нас затачивал не на это. Мы оттачивали технику: стали делать операции, используя микроскоп.

— А когда появились ВИП-пациенты?

— Через два года. В 1987 году. Первое имя озвучить не могу. А в 1988 году оперировался Черномырдин. Три шунта, 22 года после операции все было нормально. К сожалению, он умер, но от другого.

— Кроме как в отделении, пообщаться с ним довелось?

— Да. Мы сразу подружились. Он всегда был открыт, контактен, чрезвычайно внимателен. С изрядной долей юмора и самооценкой очень высокой. Мы потом с ним много контактировали и дружили. Великий человек был.

Когда он к нам попал, ишемическая болезнь была уже достаточно серьезная. Однажды в бассейне его схватило. Сделали ЭКГ, установили причину и пригласили меня на консультацию. Мы уже делали порядка 200—300 операций с хорошим результатом. И он решился.

Потом встречались с Виктором Степановичем многократно по разным поводам. Он меня, например, приглашал на открытие фонда поддержки малого и среднего бизнеса. И первый, кому он помог, был Петр Фоменко, театральный режиссер. Открыли ему театр.

KMO_109032_00262_1_t206Очень интересно с Виктором Степановичем охотиться было. У него потрясающе быстрая реакция. Стрелял навскидку и, как правило, четко. Но и остановиться мог вовремя. И что больше всего мне понравилось: после охоты он не предавался Бахусу, как многие.

— Но рюмку-то выпивал?

— Ну рюмку да, но потом: пошли, говорит, попоем. Садится напротив караоке, берет гармонь и начинает играть, сам себе подпевать, и караоке идет. Мы с ним соревновались. Поскольку я музыкант, думал, сделаю его одной левой. И проиграл. Он лучше знал песни и, может быть, натренирован был по этой части лучше.

— А Ельцин впервые к вам в центр попал уже на операцию?

— Он обследовался много раз. Его контролировали свои врачи, терапевты. И только тогда, когда возник вопрос о коронарографии, я был подключен к консилиуму, поскольку был уже консультантом кремлевской больницы. Мы поняли, что времени мало, потому что у этого большого, доброго человека закрыты почти все сердечные артерии. И он перенес четыре или пять инфарктов. Принимал средства всякие — нитроглицерин, кололся каким-то коронаролитиком. И это в разгар избирательной кампании.

Гельмут Коль и Билл Клинтон направили ему своих врачей. Немецкие медики говорили, что наиболее вероятен вариант трансплантации сердца или сердца и легких. Приехал один из лучших специалистов Германии по этой части, хотя пересадка не понадобилась. Даже Дебейки на всякий случай дал нам искусственный левый желудочек. То есть все сомневались. Но все получилось. Удалось решить проблему шестью шунтами из родных тканей пациента.

Быстро сделали операцию. В команде у меня было три хирурга, два анестезиолога, две медсестры плюс еще два трансфузиолога. Сердце даже не успело остыть. Я имею в виду, что оно обычно остывает немножечко, мы его охлаждаем, но здесь очень умеренная была гипотермия, мы быстро соперировали.

— Историческая ситуация, когда Ельцин отдавал свои полномочия Черномырдину и потом возвращал их: на чьих глазах это все происходило?

— Борис Николаевич отдавал полномочия не здесь, а вот принимал решение о том, что необходимо все назад вернуть, уже в 7 часов утра, на следующий день после операции, у нас в палате. Наши больные, если все удачно проходит, обычно просыпаются через четыре-пять часов. Мы стараемся их не держать, как говорят врачи, на трубе. Наоборот, пытаемся как можно быстрее реабилитировать. Поэтому к утру Борис Николаевич был в порядке, в бодром состоянии и при хорошей памяти. И сразу сказал: «Позовите мне Анатолия». Анатолий Леонидович — начальник охраны президента. Это было при мне. Он сказал: «Толя, давай». То есть, Толя, давай указ. Он принес указ, Борис Николаевич подписал. Он уже и руками, и ногами двигал, все было хорошо.

— На койке он все-таки какое-то время провел?

— Пробыл в реанимации всего двое суток и попросил, чтобы его перевели в ЦКБ. Туда я приезжал несколько раз.

— Как отпраздновали успех?

— Два дня я был в больнице, а потом с младшим сыном Андрюшей поехал встречать жену в аэропорт. В это время наше телевидение бесконечно говорило либо о Ельцине, либо обо мне. Мы стоим в Шереметьево, ждем, когда прибудет самолет. Вокруг нас ходит габаритный сержант, милиционер. И вдруг говорит моему Андрюше: «Документы». Сыну тогда было 17 лет. Документов при нем не было. «Пройдемте», — приказывает. Я: «Подождите, с какой стати? У меня есть документы. Я его отец». Показываю паспорт. Он смотрит на меня невидящим глазом и говорит: «Пройдемте в отделение». — «Зачем?» — «Для выяснения личности».

Мне было просто интересно, как дальше будут развиваться события. Мы проходим метров двадцать, я говорю: «А что так привлекло к нам ваше внимание?» — «Да ничего не привлекло. Проверяю документы». Проходим еще метров десять, а мне не терпится: если поднять голову на экраны телевизоров, то там то Акчурин, то Ельцин… Я говорю: «А вы телевизор не смотрите?» — «Не смотрю». — «И газет не читаете?» — «И газет не читаю». Я говорю: «Да, с таким стражем порядка мы далеко пойдем». Он: «А что вам не нравится?» — «Глупых не люблю». Тот смекнул, что мяч на его стороне. Приходим в участок, и он докладывает дежурному майору: вот, мол, этот гражданин меня глупым обозвал. И дает ему мои документы. Майор паспорт взял и, шумно глотая воздух, встает и говорит: «Ты не глупый. Ты идиот!» Бежит ко мне: «Извините, Ренат Сулейманович. Набрали тут публику». Я вздыхаю: «Самолет прилетел, и жена, наверное, вышла». «Сейчас мы ее найдем», — козыряет майор.

Самолет еще рулил. К нему подлетела милицейская машина, двое стражей порядка вошли в салон: «Кто Акчурина?» И с почетом ее мне доставили. Мы потом долго смеялись.

— Кроме популярности, какие блага получили за спасение сердца президента?

— Гонорара, сразу скажу, за ту операцию мне никто не выписывал. Благодарность Бориса Николаевича выражалась в его приглашениях на охоту в Завидово. Организовывал он все четко и с размахом. И егеря лучшего давал, и винтовку. Любил отдохнуть после загона и всегда рассказывал свои охотничьи истории.

А вот Павел Павлович Бородин отблагодарил наших медиков по-царски. У нас было пять человек, которые долго стояли на очереди на квартиры. И теперь они их получили. Потом через год Борис Николаевич приехал к нам и подарил микроавтобус. Это Бородин, конечно. Все были счастливы, особенно хозяйственная служба. Потом еще что-то было из подарков.

— Вообще с семьей Ельцина приходилось общаться?

— Довольно мало и в основном в пределах служебных обязанностей. Но я прекрасно помню, скажем, Наину Иосифовну с ее великолепным гостеприимством. Она потрясающая хозяйка. Пироги помню с капустой. Изумительные!

Все переживали. И Татьяна, и Лена все время были на нервах. Это я помню. Но часто общаться с девочками не приходилось.

После операции, через два года, я фактически вышел из консилиума. Это произошло медленно и безболезненно и для меня, и для Бориса Николаевича. Но когда встречались с ним после этого, он сокрушался: «Как же так, вы не ходите на консилиум?» Я ему объяснял, что теперь вам хирург коронарный не нужен. У вас есть свои врачи, они и должны лечить. И после этого мы с ним несколько раз встречались, но это были эпизоды так называемого этапного обследования. И лишь однажды, где-то за год до смерти Борис Николаевич пожаловался, что все-таки сердце у него болит. И меня позвали. Я ему честно ответил: «Вы как пациент имеете право на такое мнение. И можете поехать куда угодно — в Швейцарию, в Германию, во Францию, в Америку. Пусть проверят они». Ельцин выбрал Германию, друга Коля. Они его обследовали и были приятно удивлены, что сердце работает нормально».

— Вы дружили со Святославом Федоровым?

— Великий человек был. Не скажу, что дружил близко, но был знаком, очень уважал, периодически к нему приезжал, смотрел его Протасово, видел, как он лихо управляется с вертолетом. Кто ж знал, что будет такая история…

Меня Святослав Николаевич выручил, забрав коня. Муртаза Губайдуллович Рахимов подарил мне скакуна кабардинской породы. Тоненький, красивый. Что мне с ним делать? Я не наездник. Я начал звонить всем и вспомнил Святослава Николаевича: возьми, мол, коня. «Я-то возьму, — говорит. — Но ты должен будешь приезжать, ухаживать, кататься». А я поездил верхом недели две по горам — и все, у меня никакого желания нет этим заниматься. Не мое это. На велосипеде, да. Он посмотрел на лошадь: «Ну ладно». Я с радостью вручил ему целый портфель с документами, породистая коняга была. Святослав Николаевич через две недели звонит: приезжай. Я боялся, что он скажет, забирай коня. Оказалось, другое: «Ты оставь деньги у моего начальника конюшни, потому что твоему коню надо сделать кастрацию. Он очень кидается на всех кобыл». Я оставил денег. Сделали кастрацию. После этого ни разу не приезжал. Мне стыдно перед конем, что я такую подлость ему устроил. А сейчас он в порядке, здоров, все хорошо. Живет конь. Зовут Алмаз.

— Это Алмаз на рисунке?

— Настя, моя внучка старшая, постаралась. Вот на таком уровне лошадей я понимаю.

— С Дебейки в последние годы его жизни встречались?

— Майкл последние несколько лет приезжал в Москву, как правило, в начале сентября. Не знаю почему. Не думаю, что из-за дня рождения, которое у него седьмого. Но он приезжал, и мы это праздновали обязательно. Один раз у Чазова дома, один раз в «Царской охоте», в ресторане «У бабушки» на Ордынке, в Царицыне. Майкл любил хорошее вино. Но по нашим меркам совсем чуть-чуть.

Вот Борис Васильевич Петровский выпивал коньяк. До 90-летнего возраста бутылочку уговаривал за вечер. И находился вполне в кристальном состоянии. Он был интереснейший человек. Как-то в своем кабинете посадил меня напротив и спрашивает: «Вы знали Юдина? Это один из лучших хирургов России и СССР, был директором Института Склифософского. Так вот его письмо, которое он написал мне в начале 50-х: «Хочу сказать вам, что сижу здесь безвылазно…» Где-то он в Сибири сидел в какой-то ссылке, что-то ему политическое пришили… «И не знаю, что делать. Если бы не медицина, я бы уж давно повесился. Но, слава богу, удается оперировать. Пять-шесть резекций желудка в день…» У нас сегодня две резекции человек делает и умирает от усталости. А этот хирург обладал такой виртуозной рукой и таким знанием анатомии, что он делал пять-шесть операций в день!.. «Очень прошу вас, может быть, вы знаете кого-то из высокопоставленных людей и попросите за меня. Я вас не подведу. Это какая-то ошибка. И я из-за этого уже какой год здесь сижу. Дорогой Борис Васильевич, очень прошу, помогите».

И Борис Васильевич тогда пошел к Булганину — он его раньше оперировал, удалял желчный пузырь. Пришел и говорит, что надо освобождать человека, известного врача, его оболгали. И я, мол, отвечаю за него. Булганин нагнулся и нажал кнопку. Сзади из-за портьеры вышел офицер, полковник. И он к полковнику обращается: «Ко мне пришел профессор, который меня оперировал, он ручается за Юдина, который сидит (называет номер лагеря). Вот письмо от Юдина. Проследи, чтобы его отпустили под ответственность Петровского». Вот какие времена были. На себя Булганин ничего не взял, хотя Петровский его спас. С этим пузырем тогда смертность была не меньше десяти процентов. Больше, чем сейчас у нас в хирургии сердечной.

«Работал я тогда в Первой градской у Александра Николаевича Бакулева, — продолжил воспоминания Петровский. — Оперирую, потом выхожу поздно вечером из больницы, мне санитарочка подает одежду: «Вас тут, Борис Васильевич, какой-то грязный дед ждал в солдатской шинели с котомкой, обросший, с бородой, в стоптанных ботинках, перчатки у него дырявые. Я сказала, иди, откуда пришел». Меня, говорит Петровский, аж холодом обдало: понял, что это Юдин был. Купили они тогда с коллегой продуктов, ящик коньяку взяли и нагрянули в Институт Склифосовского — потому что больше Юдину идти было некуда. Там его и нашли в какой-то палате. Ему выделили там койку, потому что квартиру уже кто-то занял, скорее всего, тот, кто его и оклеветал.

«Вы знаете, — сказал мне, прощаясь, Борис Васильевич, — Юдин столько людей в лагере спас, сколько мы на фронте не спасали. Вот это человек — гражданин своей страны».

— А вы сами скольких известных людей поставили на ноги?

— Много. Просто говорить об этом не в моих правилах. Скажем, я принимал участие в лечении Альваро Куньяла, генсека компартии Португалии. Я ему посоветовал на второй день после операции вставать. А на третий он уже сидел за рабочим столом. Такой тверденький кремешок, симпатичный, контактный. Оперировал его не я, а академик Анатолий Владимирович Покровский, которому я помогал первым ассистентом. Это год 1984-й или 1985-й. Был президент Йемена, которого мне пришлось оперировать по поводу аневризмы аорты. Всех не перечислишь. Они и консультировались, и оперировались. И сколько я помню, никогда никто не обсуждал каких-то побочных, не имеющих отношения к болезни, вопросов. Никогда! Единственное, всегда тяготил вопрос секретности. Скажем, поступает высокопоставленный больной. А завтра об этом говорит «Голос Америки»: там-то оперируется такой-то член Политбюро. Главврач падает в обморок. Потом выясняется, что это в автобусе медсестры начинают чирикать. А кто-то сидит и запоминает.

— Кроме коронарного шунтирования чем занимаетесь за операционным столом?

— Мы много чего делаем. Протезируем аневризмы аорты, клапаны сердца. Делаем комбинированные операции на сердце при онкологических заболеваниях. Больной быстрее восстанавливается. Новый корпус открывается, будем делать 6—8 операций в день. Это уже масштаб.

— По миру в профессиональных целях ездить приходится?

— В этом году съездили с командой врачей в Северную Корею. Передаем опыт работы с сердечными больными. Оперируем там периодически. Читаю им лекции. Это договор между правительственной клиникой Кореи и правительственной клиникой России. Он ведь так и не расторгнут. В Маврикии периодически оперирую. За что получил их орден имени Пола Харриса. Я однажды за неделю сделал 24 операции.

— И отдохнуть в таком раю не удается? Какие, кстати, виды отдыха вам ближе?

— Люблю поплавать. Поспать, если сильно устал. Люблю рыбалку. Везде, где только возможно. Однажды чуть из-за этого не пострадал.

Рыбачили мы с моим товарищем в большой двухмоторной лодке на фарватере Персидского залива в Дубае. Чтобы не обгореть, купили по 3 доллара балахоны белые с длинными рукавами и до пят. Сидим тихо, блесним. Вдруг сзади чувствую холодок какой-то и тень. Оборачиваюсь: мать моя! Этажей в 25—30 идет авианосец. Седьмой флот США. Гигант буквально в сорока метрах от нас. Бесшумно идет, никакой волны. Наверху где-то далеко вертолетики игрушечные, какие-то люди, грузовики ездят туда-сюда. И вдруг к нам подлетает катер, по бортам сидят морпехи, в середине пулеметчик. Здоровенный у него пулемет, видимо, очень скорострельный. А мы все в этих балахонах сидим, как террористы чистой воды. И так, не снимая руки с курка, сержант говорит: «Привет. Чего поймали?» Мы говорим, рыбу ловим. А сами-то понимаем, что это такое, рука на взводе: нашу лодку разрезать, одну очередь надо дать. «Ну и где рыба? Что у вас там в ящике?» Открываем ящик, достаем здоровенную барракуду, мол, если хотите, можем подарить. «Нет, не надо, мы поедем». Вот так мы чуть не стали террористами…

— В медицине часто складываются династии. А у вас?

— Жена — врач, офтальмолог, это да. Сыновья? Старший Максим не пошел в медицину, хотя я просил его. В детстве мы его водили в музыкальную школу. Блестяще пел, великолепный голос. Сам научился потом играть на гитаре, зарабатывал для своего класса в переходе на Арбате. Я его даже однажды застал за этим. Не наказывал, просто забрал домой. Сейчас он после двойного экономического образования возглавляет собственную компанию. Он все равно к медицине пришел, своими ногами, но только через бизнес.

I-37-STORY-doctor-f19_640
С женой Наталией, тоже врачом, но офтальмологом, Ренат Акчурин неразлучен со студенческих лет Фото: Юрий Машков (Фото ИТАР-ТАСС)
0438306_1214659
С женой Наташей и сыном Максимом.

Младший у меня пошел в мединститут, проучился два курса, бросил, хотел заниматься экономикой. Окончил Плехановский, школу MIRBIS. А шесть лет назад Андрюши не стало. Депрессия. И он сам решил уйти из жизни… Такая незаживающая рана и мне, и Наташе. Спасают внуки, у Максима два мальчика и две девочки. Очаровательные ребята. Недавно смешная ситуация была со старшей внучкой Настенькой. Она полетела с Наташей в Молдавию. И Настя спрашивает: «А кто нас будет встречать?» «Моя тетка, ее зовут Рая»,— следует ответ. «Она на машине приедет?» — не унимается Настя. Наташа говорит, ничего не подозревая: «Нет, на автобусе». И моя Настя заключает: «Здорово, что у Раи есть свой автобус…» В наше время и в голову бы такое не пришло. Молодежь совершенно другая.

Со ссылкой на itogi.ru

 

Login

Welcome! Login in to your account

Remember me Lost your password?

Don't have account. Register

Lost Password

Register